Игорь Царев - Пятая Стихия

Обзор стихотворений авторов-финалистов Конкурса «Пятая стихия» сезона 2026 года

Я получил от Учредителя конкурса список финальной десятки и, как и в предыдущие годы, немедленно вычеркнул имена авторов. Сделал я это для того, чтобы тексты оставались для меня анонимными, а возможные знакомства и симпатии в отношении некоторых авторов не влияли на тональность моих оценок.
По сложившейся традиции мне предстоит тексты финалистов анализировать более глубоко и доказательно, чем это было сделано при обращении к стихотворениям второго тура. Но в предвидении следующего этапа своей работы я уже предварительные резюме старался составить так, чтобы они органично входили в заключительный обзор.
Приступая к работе, я ещё раз хочу напомнить, что филология вообще и теория стихосложения в частности точными науками не являются, а потому элемент собственного и в значительной степени субъективного мнения обозревателя в них не исключён и даже закономерен.


П-3275
ЭЛИЗА

Спасен взошедший на костер. Дымится мокрая зола…
Ах, Боже мой, по ком, по ком рыдают так колокола?..
(И. Царев «Голгофа – пролог и эпилог»)

Одиннадцать братьев уходят на спецзадание.
Сестра их Элиза остается одна в пещере.
Задача невыполнима – известно заранее,
но да будет каждому по его вере.

А веры Элизы – посильнее крапивного стебля:
из молитв Элизы можно свить столько пряжи,
что ее остатки без труда покроют всю землю,
когда будут готовы одиннадцать маскрубашек.

Ночь приходит в пещеру – Элизу одолевает
беспокойное, невнятное сновидение:
над лесной полосой показалась белая стая –
это лебеди вылетают из окружения.

И шум лебединых крыльев всё нарастает:
над пещерой сделали круг – и прянули книзу...
"Пять... восемь... десять..." – Элиза считает.
"Где же одиннадцатый?" – спрашивает Элиза.

Но вместо ответа – в горло капает ядом
оглушительная вязкая тишина...
Сон прерывается. Братья Элизы – рядом.
"Где же одиннадцатый?" – повторяет она.

И молчание давит, словно бетонные плиты,
в десять раз тяжелее скупого "нет" или "да".
"Одному из нас не хватило твоей защиты...
Одиннадцатый – остался лебедем навсегда."
______________________________________

«Прекрасное стихотворение, показывающее возможности парафраза при использовании этого приёма талантливым автором. Сюжет стихотворения трагедийно перетолковывает и лексически привязывает фантастические события сказки Андерсена, написанной 200 лет назад, к военным реалиям сегодняшнего дня. Также позволю себе допустить ассоциативные связи у читателя стихотворения с гениальной и ставшей поистине народной песней Р. Гамзатова и Я. Френкеля «Журавли», – такова была предварительная оценка этих стихов, и возможные дополнения не отменяют основного тезиса: именно осовременивание андерсеновского сюжета является главным достоинством стихотворения.
Хочется обратить внимание читателя на то, как мастерски автор осуществляет привязку сюжета к сегодняшним событиям. Казалось бы, вся внешняя событийность категорически несовременна: героиня живёт в пещере, она вручную плетёт рубашки из крапивы, эти рубашки должны защитить её братьев, которые умеют обращаться в лебедей, и т.д.
– Ну, конечно, сказка! – воскликнет читатель. Однако вернёмся к стихотворению, перечтём его, и всего несколько слов – «спецзадание», «окружение», «маскрубашка», «бетонные плиты» – мгновенно перебросят нас из сказочного антуража в военную реальность 21-го века, лексика которой так хорошо знакома нам по сообщениям информационных агентств... 200 лет назад Андерсен не знал ни этих слов, ни специфики современных войн, – и автор прекрасно пользуется возможностями переноса читателя в трагическую и героическую современность.
Выше я уже говорил о явных – по крайней мере, для меня, – ассоциативных связях этого стихотворения с гамзатовскими «Журавлями». Вновь обратившись к тексту, я нахожу ещё одну и не менее важную его связь с другим великим произведением, где героя «среди огня» спасает сила ожидания любящей его женщины: «Просто ты умела ждать // Как никто другой» – так писал Симонов в 1941 году. Героиня сегодняшнего дня тоже умеет ждать и верить: «Задача невыполнима – известно заранее, // но да будет каждому по его вере».
Замечательные стихи...


П-3281

МЕТАНИЯ ПОЛИКАРПОВА
«Война — игра без правил...»
Игорь Царёв

Боец Поликарпов был средних лет.
Не прыгая выше сил,
Носил возле сердца он партбилет
И крест на груди носил.

Он с именем Сталина шёл в огонь,
С молитвой встречал обстрел.
И так, под прикрытием двух богов,
Пока оставался цел.

Он знал, подсознательно, что неправ:
Душа у двоих — в залог.
Но между великими выбирать
Не смел, не хотел, не мог.

Грешил атеизмом и верой он.
Их прятал в одном пальто,
Точнее в шинели, но «пантеон»
Глаза закрывал на то.

Всё прошлое перед грядущим — мель.
Нет сил прокричать «ура!»
Нет жизни и смерти. Есть только цель —
Форсированье Днепра.

Снаряд прямиком угодил в понтон.
Распахнуты ад и высь.
Куда? Непонятно. Зато потом
Две веры в одну слились.
______________________________

«При всей кажущейся простоте и даже непритязательности архитектоники стихотворения, его содержание представляется исключением из всего огромного многообразия знакомых мне произведений военной тематики. Такие стихи не рождаются «вдруг». Они появляются как итог долгих размышлений и нравственной зрелости. И именно простота формы, в какой выразился итог этого непростого процесса, позволяет судить об авторе как о личности, для которой мир и человек исполнены контрастов и противоречий».
В приведённом выше предварительном и кратком отзыве на эти стихи я мог лишь слегка намекнуть на исключительность проблематики, которую позволил себе автор, создав образ солдата, «не выбирающего» между двумя «верами»: верой в Бога и верой в высшую государственную власть. Парадоксальность ситуации заключается том, что обе доктрины в Советском Союзе являлись взаимоисключающими: атеизм в СССР был официальной и воинствующей внутригосударственной политикой. Но русский народ, этические основы которого базировались на тысячелетии христианства, – этот народ не был готов отказаться от православной веры как от своего духовного фундамента. Именно здесь возникают истоки идейной проблематики стихотворения, именно отсюда начинается философское «единство противоположностей». завершённое финальной строкой: «Две веры в одну слились».
Следует отметить гражданскую и творческую смелость автора, преодолевшего полугласное табу на упоминание имени Сталина, без которого образная структура стихотворения оказалась бы несостоятельной, ибо для бойца Поликарпова именно в фигуре Вождя и Верховного Главнокомандующего сосредоточена «вторая» вера, принятая советским народом и ставшая основой его Победы в Великой Отечественной войне.


П-3284

ТОЛЬКО ЗИМА

«Ивы уклончивы и молчаливы.
Что ж, помолчим, погрустим, понедужим.
Год, как всегда, обещал быть счастливым,
Так почему же нам хуже и хуже?…»
Игорь Царев

Люди, протёртые вечностью прошлого года,
Вечер и снег, и следов бесконечный курсив...
В шаге от прошлого, что ещё можно просить?
В ритме безумия мысли верстает погода -
Непостоянная,
мутная,
снежная
синь...

Кажется, искры вселенной спускаются к людям
В медной иллюзии тёплого сна фонарей,
Тьма заставляет жемчужины ночи гореть.
Тьма и огонь - безучастные вечные судьи
В уличном кружеве
окон,
теней
и дверей.

Сшитые заново, свежие жизни людские,
Переплетаются в ёлочно-пёстрый узор.
Год отгремел и скатился по ветке слезой...
Кажется, выбрались... Кажется, стали другими...
Кажется, снег –
это лучший
из наших
призов.

Кажется... Кажется... Крестится ночь на погоду,
Пористой ватой украсив резные дома.
Будет тепло и придётся все это снимать.
Только себя не вернуть из ушедшего года.
Прошлое не возвращается.
Только зима.
_________________________________________

В предварительном обзоре было: «Почти все поэты, преодолев юношеские крайности, приходят к одной из двух точек зрения: «мир сложен» и «мир плох». В стихотворении «Только зима», в его лексике и образных средствах чувствуется и мастерство автора, и даже талант. Интересная рифма и необычное построение строфы говорят о лёгкости, с каким автор владеет техникой версификации. Но я не зря заговорил о двух точках зрения на мир: настроение, которое можно назвать «пафосом пессимизма» пронизывает и текст, и контекст стихотворения...»
Я отдаю себе отчёт, что после слов о мастерстве и таланте автора усмотрение в тексте пессимистической коннотации вроде бы не должно нести оценочного характера. Разве мало в русской поэтической классике грусти и печали? Но в том-то и дело, что грусть-печаль и пессимизм – вещи неоднозначные, а иногда и противоположные. Грусть – это состояние души, а пессимизм – отношение к миру. Это отношение может быть более или менее масштабным. А каково оно в этих стихах?
«Люди, протёртые вечность прошлого…», погода, верстающая мысли «в ритме безумия», «тьма и огонь – безучастные вечные судьи», прошлое, из которого автору кажется, что выбрались, но и это ощущение в итоге становится обманчивым: «Только себя не вернуть из ушедшего года. // Прошлое не возвращается. // Только зима».
Я полагаю, что приведённых примеров достаточно, чтобы увидеть в стихах, скажем так, всеохватность вышеупомянутого «пафоса пессимизма». Однако подобное мы встречаем, например и у Блока: «Ночь, улица, фонарь, аптека»... Но у Блока есть и цикл «На поле Куликовом, и «Россия», и многие ещё стихи, где доминирует пафос борьбы, гордость за свою Родину и за её трудную и героическую историю. А есть ли что-то выходящее за рамки всеохватного пессимизма у автора «Только зима»? – этого я не знаю, ибо поэты на Конкурс обычно присылаются те стихи, которые считают наиболее яркими и значимыми в своём творчестве.


П-3299

И ПРИХОДИТ ДЕКАБРЬ…
«И мешает понять мрак,
Очертив на снегу круг,
Кто сегодня кому враг,
Кто сегодня кому друг.
Под ногой ледяной тьмы
Ненадежный хрустит наст.
И остались одни мы –
Кто еще не забыл нас.»
Игорь Царёв.

И приходит декабрь, неприкаянный,
То ли год завершая, то ль век,
То ли к душам, от века отчаянным,
Искуплением падает снег.
Тихо-тихо идёт за околицей,
Неприметно укрыв сединой,
Остроглавие храмовой звонницы,
Отражённое тёмной водой.
Так бывало и исстари водится,
Что щитом от несметных врагов,
Над Россией сама Богородица
Расстилала свой светлый покров.
Так уходят лета и столетия
Точат копья враги /имярек/,
А над Русью извечным бессмертием
Серебрится
и падает снег.
___________________________________

«Будто специально эти стихи стоят сразу за теми, в которых я отметил «пафос пессимизма». Два текста схожи зимним пейзажем, доминантой образа снега, «неприкаянностью» состояния лирических героев, их чувством неблагополучия. Но, в отличие от предыдущих, в этих стихах есть свет, и надежда, и вера в лучшее: «А над Русью извечным бессмертием // Серебрится и падает снег. Отблеск великого блоковского цикла «На поле Куликовом» видится мне в этих стихах».
Как и в предварительном кратком обзоре, стихотворения двух лауреатов, похожие в частностях и противоположные в главном своём звучании, оказались стоящими рядом в финальной шеренге. И я снова повторяю, что во вселенной, созданной предыдущим автором, мне мрачно и безнадёжно, а в мире тревожного «неприкаянного декабря» есть «остроглавие храмовой звонницы», есть «светлый покров», разостланный Богородицей над Россией, есть «извечное бессмертие» серебристого снега – словом, есть то, ради чего можно и нужно жить.
Я хочу обратить внимание читателей, что в только что составленном анализе предыдущего стихотворения я противопоставил его патриотической тональности, присутствующей в цикле Блока «На поле Куликовом». Но именно этот цикл уже был упомянут в предварительном обзоре по отношению к стихотворению «И приходит декабрь...» – но не как антитеза, а как смысловая и эмоциональная параллель. Такая «ассоциативная устойчивость» при анализе двух конкурсных текстов, вероятно, подтверждает правомерность их противопоставления.
Мне остаётся добавить, что в трудные и тревожные времена оптимизм поэта становится важной составной частью его гражданской позиции.


П-3312

ХОЖУ ВОКРУГ ДА ОКОЛО

Бьется строф ночная рать...
Сколько силы ни потрать…
Игорь Царёв «Иероним»

Хожу вокруг да около,
зализывая ранку,
в ночь - за полночь глубокую
и рано спозаранку,
и посолонь, и супротив,
и ямбом, и хореем,
в мозгу стучится нарратив,
я от него зверею,
а нет бы в точку, да под дых,
да со всего размаха...

Обвисла на плечах худых
просторная рубаха,
пускай подрастерял я вес,
но жилистый как прежде,
пускай кругом дремучий лес,
жива ещё надежда.
Она колотит под ребро,
да так, что рвётся кожа,
и горлом льётся серебро,
что золота дороже,
и зазвенело серебро
заветных колокольцев,
и засвербело, заскребло
сквозь годовые кольца.

Бьёт молоточками в виски
под окнами рябина,
ведь чем грубей колец тиски,
тем мягче сердцевина.
Хожу кругами день деньской,
вышагивая страхи,
и смотрит на меня с тоской
усталый амфибрахий.
Мол, погоди ты, не спеши,
уж больно часто дышишь,
о чём, братишка, ни пиши,
всё про войну напишешь.
_______________________

«Очень любопытное и даже парадоксальное с точки зрения сюжета и архитектоники стихотворение! Любой его читатель посочувствует герою, изнемогающему в борьбе со словами и образами, не желающими стать неким поэтическим единством. Иначе говоря, эти стихи легко принять за изображение тягот творческого процесса, пока не грянут две финальных строки, – и тогда именно они окажутся важнее всех предыдущих 34-х в описании мира и времени: «…О чём, братишка, ни пиши, // всё про войну напишешь.
И теперь я признаюсь, что не знаю, считать ли такую композицию интересной и новаторской или рассматривать её как шаткую и неравновесную конструкцию, законченную ярким, но в общем-то инородным финалом», – таким был предварительный итог рассмотрения этих стихов.
Моё мнение не изменилось: композиция текста действительно необычна и будто бы обманывает читателя, предлагая ему вначале нечто относящееся к творческому процессу, а затем, как в ледяную прорубь, бросая его в тяжёлую военную реальность, проходящую через жизнь российского общества и через все процессы в нём, включая и поэзию. Но уж в изображении творческих трудов лексическая и образная щедрость автора переходит все границы! Нас ждёт множество деталей – от разнообразия времени суток до параметров телосложения исхудавшего героя, от картин лесной чащи до попыток передать музыку рождающихся стихов, от просторечного говора до архаизмов вроде «посолонь» и «супротив», а также специальных терминов теории стихосложения: ямб, хорей и амфибрахий!
Очень яркие стихи! Головоломка для критика...



П-3313

ВЕЧНОСТЬ
Когда все неладно, обидно и больно,
Когда незадача ломает и гнет,
Я верю наивно, что звон колокольный
Развеет дурман и беду отпугнет.

И даже когда пустоты канительной
Уже не хотят отражать зеркала,
Я все-таки верю, что крестик нательный
Меня сохраняет от лиха и зла.
Игорь Царёв, «Я верю»

Чадят лампады, тают свечи,
Встречая весть.
Раз колыбель качает вечность,
То вечность – есть.

Есть купол звёздный вместо крыши
И белый лён.
Есть дни, когда ты сердцем слышишь
Вечерний звон.

Летящих нот не понимаешь,
Им смотришь вслед
И почему-то точно знаешь,
Что вера – свет,

За коим рвётся вербный стебель
К земной волшбе,
Что Царство Божие не в небе.
Оно – в тебе.
____________________________

«Такие стихи – о душе и вере – написать очень легко и очень трудно. Легко – потому что ещё до написания они должны сложиться в душе автора, и тогда его задачей станет «просто» придать им форму и перенести на бумагу. А трудно потому, что любая неточность в этой «простоте» – не то слово, не там поставленный знак, неудачный эпитет, – сразу почувствуется читателем как фальшь или неискренность и убьёт его доверие к стихам. Но в данном случае этого не происходит. Очень хорошие стихи...»
Моя предварительная оценка этого конкурсного текста отозвалась скорее не на качество стихов, а на ощущение личности их автора. Эта личность незаурядна уже потому, что параметры, которыми она постигает мир, велики, а то и вовсе неизмеримы. Как оценить и чем измерить сущности двустишия: «Раз колыбель качает вечность, // То вечность – есть»? – ведь вечность – она Вечность, а в колыбели лежит Тот, кому предстоит спасти мир.
Не менее сложны и всеохватны и другие образы: «Купол звёздный вместо крыши», «Есть дни, когда ты сердцем слышишь // Вечерний звон», «Царство Божие не в небе. // Оно – в тебе»...
Поэт, выражающий себя настолько глобальными и ответственными категориями, я полагаю, понимал, что его стихи рискуют выглядеть в глазах многих читателей излишне пафосно и бравурно. Но – нет. Мы сразу ощущаем право автора на символику образов, на глобальность масштабов и аналогий, на то, чтобы столь высоким, восходящим к Святому писанию содержанием наполнять свои стихи.
Вчитываясь в «Вечность», я понимаю, почему слова «поэт» и «пророк» часто стоят рядом.



П-3314

ГОРОД

Этот стреляный город бессмертен, а значит, бесстрашен.
Игорь Царёв

А какого мне счастья, какой мне еще любви,
Если вижу твои берега я, закрыв глаза,
Если путь мой полынью холмов твоих перевит,
Если так и живу я, главного не сказав?
Ибо главная суть – изгиб твоих берегов.
Горизонт не пуст – сторожит его равелин.
Я спешу в тебя, город, лестницами веков
В своих снах и яви. Ты, Город, всегда один.
Для того и разлука, наверно, с тобой дана,
Чтобы лучше видеть с годами, издалека,
Как в ночи над руиной собора стоит луна,
Светит в море точка сигнального огонька.
Да и я понимаю теперь, для чего нужна:
Я певец твой, во сне идущий на твой призыв,
Я птенец твой певчий, я голос, зурна, струна,
Я поющий стебель, отвод от твоей лозы,
Я пунктир и память, провал, цезура небытия,
Я тоска по дому, я боль надлома, семит, номад,
Я пылинка раскопа, былинка полыни – я.
И когда я иду вперед, то иду назад.
________________________________________

Напомнию написанное ранее по поводу этих стихов: «Автор сумел передать мне и, наверное, всем читателям, чувство безграничной любви и преданности к месту, которое он с большой буквы именует Городом... Я не знаю, о каком Городе идёт речь, но мне известны некоторые его приметы: руины собора, равелин, холмистые берега, маяк, видимый из морской дали светящейся точкой... Однако важнее географических примет и названия Города то чувство автора к нему, которое сродни чувству птицы, всегда находящей единственный путь к своему единственному родному гнезду. Красивые и сильные стихи».
Чтобы сказать нечто более обстоятельное по поводу этих стихов, мне придётся напомнить о вещах известных, но вряд ли многими понятых в достаточной степени. Поэтическое произведение – сущность очень сложная. Это не боле и не менее как отдельная маленькая виртуальная Вселенная. Но одновременно эта Вселенная представляет собой духовную ипостась своего создателя, то есть автора , проявляющего себя через лирического героя.
Обращаясь к стихотворению «Город», я вижу в качестве его идейного и образного центра вовсе не некое населённое место, пусть даже исторически и политически значимое. Образ лирического героя, изливающей на читателя поток любви и преданности месту своего начала, – этот образ для меня гораздо существенней и значимей.
Должен признаться, что мне трудно вспомнить какое-то поэтическое произведение, по эмоциональному накалу равное «Городу». Страстью пронизано каждое слово, каждая строка! – и мне трудно выбрать несколько примеров из обилия всех возможных. Поэтому я изменю своему принципу минимальной «цитатности» и приведу строфу, буквально кипящую чувствами и страстями:

Да и я понимаю теперь, для чего нужна:
Я певец твой, во сне идущий на твой призыв,
Я птенец твой певчий, я голос, зурна, струна,
Я поющий стебель, отвод от твоей лозы...

Есть в теории литературы понятие градации – такой фигуры речи, когда эмоциональность высказываний возрастает по мере развития сюжета. Именно так построено стихотворение «Город». И если, как говорилось выше, стихи – это выражение сущности автора, то здесь читатель встречается с очень яркой душой...


П-3333

ТЕНЬ

Когда на паперти осенней
Вовсю гремели торжества,
И только тени опасений
Кружила падшая листва.
Игорь Царёв.

Была пора цветенья и тепла,
Над тихой речкой ласточка кружила,
А тень её нежданно приросла
Ко дну, запутавшись в липучем иле.

И, ощутив внезапный непокой,
Таких причуд не видевшая птица
Растерянно металась над рекой,
Надеясь — тень сумеет возвратиться.

А тень, расправив суетно крыла,
С незримо-потаённым напряженьем
Разворотила ил и поплыла,
И возвратила птице отраженье.

Взлетела птица к небу, а вдали,
Как образы туманных сновидений,
К своим владельцам из глубин земли
Спешили заблудившиеся тени.
________________________________

Предварительный анализ: «Неожиданные и странные стихи с ещё более странным финалом... В них возникает образ птицы, потерявшей и снова обретшей свою тень, – и этому образу я не нахожу аналогов в известной мне поэзии. В нём ощутима некая иррациональная и даже метафизическая глубина. Ни для себя, ни для читателей у меня нет ясного и однозначного толкования этого образа. Но его загадка обладает какой-то притягательной и почти гипнотической силой. Почему? – этого я тоже объяснить не могу. Но мне достаточно того, что я эту силу ощущаю...»
И всё же попытаемся понять взаимосвязи образов, возникающих в этом странном сюжете. Вот птица над рекой, над землёй в пору «цветенья и тепла», – и ничто в этом пейзаже нам не кажется необычным, пока не происходит нечто, чему нет ни причин, ни объяснений: тень птицы отделяется от самой птицы и запутывается в илистом дне реки. Автор сообщает нам об этом без волнения и даже без особого удивления: мол, ну что ж делать, случается и такое... Он отводит себе функцию наблюдателя и её же предлагает читателю. И нам не остаётся ничего, кроме как принять такое положение вещей, принять как факт существование неких загадочных связей и сущностей в мире, где мы живём, наивно полагая, что всё знаем об этом мире. Вероятно, ощущение простоты, с которой автор разрушает нашу наивность, и становится тем гипнозом, о котором я писал выше. И если тень птицы так же вещественна, как сама птица, и может быть от этой птицы отделена, то все остальные события невероятными нам уже не кажутся! Но всё же «порядок вещей» нарушен и должен быть восстановлен даже в таком невероятном мире! – и тень птицы возвращается туда, где ей место, где она была прежде, и мы облегчённо вздыхаем, и лишь потом начинаем понимать, в какую странную игру завлёк нас автор.
А может, это вовсе и не игра? И не оттого ли мечется человечество, что, подобно ласточке, потеряло свою тень? И что нас ждёт, когда «из глубин земли» наши тени к нам вернутся?...


П-3337

* * *

Ты почти добровольно войдёшь в полутёмный вагончик,
Уплывая сквозь маленький космос огней станционных...
Игорь Царёв

Проводница Зоя не ждёт признанья.
У неё в вагоне темно и душно,
Пара мест свободных... Трамвай «Желание»,
Только нет иллюзий, и крайне скучно.

У неё на полках – мешки с постельным:
Где-то в мелких дырочках, где-то влажным...
Если что-то в жизни и было цельным,
Всё сегодня кажется ей неважным.

Проводнице Зое чуть-чуть за сорок:
На лице морщины, глаза потухли,
И работой кажется сущий морок...
Залоснилась юбка. Стоптались туфли.

На невзрачный локон ложится плавно
Свет от тусклой лампы в конце вагона...
Эти двое в тамбуре слишком явно
Влюблены: ведут себя беспардонно.

[Хоть не курят, слава тебе, Небесный].
Где пребудут двое, там третий лишний...
[А вот если, спятив в каморке тесной,
Машинист разгонится по отвесной,
Что же с ними станется, интересно?
Ведь начальник поезда не Всевышний].

Так, от станции к станции жизнь качая,
И помрёшь неправедной проводницей...
Но лишь крикнут: «Девушка, можно чая?»,
И она взметнётся тревожной птицей,

Подлетит к титану, откроет краник –
И отхлынут мысли о доле бренной...
И блеснёт серебряный подстаканник,
И качнётся ложечка в такт Вселенной.
_____________________________________

«Среди поэтических жанров мне особенно интересны портреты и монологи. Это стихотворение соединяет оба качества. Автор создаёт образ своей героини и внешне, и психологически. Обыкновенный человек с обыкновенной судьбой – проводница Зоя с её хлопотами, мыслями и разочарованиями = она читателю близка и понятна. Но замечательно найденный финал разрушает эту обыкновенность: «И блеснёт серебряный подстаканник, // И качнётся ложечка в такт Вселенной», – и масштаб повествования сразу становится больше и значительней. Интересные стихи».
Перечитывая предварительное резюме, я задумываюсь над своей итоговой фразой: «Интересные стихи»: а что именно мне интересно в этом мире вагона и его усталой хозяйки? Ведь и портрет проводницы Зои, и её заботы, и вся окружающая обстановка достаточно обыкновенны. Что всё-таки эту обыкновенность делает интересной?
Ответ непрост... Полагаю, что дело тут в самих принципах построения поэтического произведения. Эти принципы кардинально отличны от того, что называется прозой. Легко представить себе рассказ, где автор поведает нам практически ту же историю, которую мы только что прочли. Но занял бы такой рассказ раз в двадцать больший объём. К тому же автор-прозаик вряд ли бы решился на такую динамику «смены кадров», какая дозволена автору-поэту.
Я прошу читателя обратить внимание, насколько велико и разнообразно то, что мы узнаём о человеке, о его мыслях и чувствах, о его повседневной работе, о его спутниках, сослуживцах и начальниках, о сделанном и несвершённом, – и информация эта отобрана так точно и выражена так сжато и одновременно представимо, что мы испытываем сильнейший «эффект присутствия»! Мы будто бы сами с первых же строчек «становимся» проводницей Зоей, сливаемся с ней, смотрим на мир её глазами, её душой чувствуем радости и разочарования. И всё это было бы невозможно, если бы автор стихов не проявил замечательное поэтическое мастерство.



П-3345

* * *

Я, сын страны, которой больше нет…
Игорь Царев

Отец проходит молча из сеней,
Отец плотнее двери закрывает,
Снимает кирзачи, кивает мне,
Железный рукомойник наливает.

На полотенце выцвели цветы,
Зато настой густой в побитой кружке.
Еще он от работы не остыл,
И за футболку зацепилась стружка.

Он с улицы, но смотрит за окно.
Не стар еще, а дом совсем уж рохля.
На ветке виден зяблик-свистунок,
А яблоня почти уже засохла.

Такой сюжет, обыденный вполне.
И тут как тут, в луче пылинки вьются.
А у отца комарик на спине.
Согнать бы, но до слез боюсь проснуться.
____________________________________

Сначала я не увидел связи между строкой эпиграфа, написанной от имени сына страны, «которой больше нет», и собственно стихотворением об ушедшем отце, чей образ, является сыну во сне. Мне даже захотелось вежливо указать на отсутствие этой связи – и хорошо, что я этого не сделал, позже поняв, какое редкое, сложное и красивое единство создал автор, идейно и композиционно соединив эпиграф, образ отца и мемориальный финал стихотворения. В этом единстве горе лирического героя, с которым он вспоминает ушедшего отца, резонирует с горечью автора, вспоминающего о стране, «которой больше нет»... Многие читатели, как и я, не сразу увидят эту связь, но увидев её, заново оценят утерянное прошлое.
Вновь обращаясь к этому стихотворению, теперь уже фигурирующему в лауреатском списке, я вряд ли готов добавить что-то принципиально новое к уже сказанному. Мне остаётся только подтвердить достоинство контекста этого произведения, выразившееся в редчайшем композиционном единстве собственно текста этих стихов и их эпиграфа. Это единство организовано не по принципу простого «тематического созвучия». Резонанс осуществлён на уровне гораздо более сложных пониманий и ассоциаций.
Я предлагаю читателю простой эксперимент: давайте представим себе, что эпиграфа нет! – и высокий гражданский смысл исчезнет. Да, останутся скорбь и боль сына, которому снится ушедший из жизни отец, – и такой сюжет, несомненно, пробудит в читателях и сочувствие к герою, и память о собственных утратах. Что ж, достойный итог. Но об остальные и весьма важных ассоциативных уровнях – гражданском и историческом – говорить уже не придётся...
И ещё одно важное, хотя и не имеющее отношение к литературному анализу замечание: пока сыновья страны, «которой больше нет», пишут такие стихи, эта страна жива – вопреки всем логикам и законам.
______________________________________________________

Мой обзор завершён.
Сразу хочу озвучить главный вывод: лауреатская десятка нынешнего сезона произвела на меня очень сильное впечатление прежде всего разнообразием и нестандартностью подхода авторов к темам и вопросам, весьма сложным с философской точки зрения.
Рискну предположить, что некоторые стихотворения настолько интересны и проблемны, что их можно смело назвать новаторскими даже в сравнении с признанной классикой. Поэтому я в качестве литературного обозревателя счёл более важной частью своей работы рассмотрение именно содержательной стороны конкурсных произведений. Естественно, их формальные особенности в обзоре также учитывались, но лишь в необходимой степени.
Снова отмечаю снижение общего количества текстов, поданных на Конкурс в этом году, по сравнению с прежними сезонами. Причины этого известны: отток произведений авторов зарубежья, но и повышение уровня Конкурса, на итоговые туры которого имеют шансы выйти лишь те, кого уже с полным правом можно назвать поэтами.
Впереди главное: кого же Учредитель конкурса назовет победителем?

Марк Шехтман,
литературный обозреватель Конкурса им. Игоря Царёва «Пятая стихия»